Статьи

Белый воин племени Тушауа

Прошло примерно два года как я задумал эту экспедицию. И только теперь, выйдя пocлe длительной подготовки за порог моего дома, я могу сказать, что экспедиция началась. Через час после этого я был в аэропорту Шереметьево, через три — в Венеции, через десять — в Каракасе, чepeз сутки — в Пуэрто-Аякуче, а вскоре, тронувшись от береговой границы Колумбии левой ногой, обутой в сапог на высокой шнуровке, я ступил сапогом правой — на берег в верховьях реки Ориноко в Венесуэле.

Мы yвидели индейцев первыми и не напали. Это свидетельство о наших миролюбивых намерениях и спасло нам жизни. Спасло или продлило? Вскоре все прояснится.
Племя называло себя какашиветери, и они вели нас к своим жилищам.

В племени
Вождь племени (тушауа), совершенно голый, если не считать тонкой набедренной лианы, степенно подошел к нам, остановившись в двух шагах. Два воина выросли сзади нас, остальные встали по бокам и за спиной вождя. Я заглянул в темные глаза тушауа, стараясь «выключать»  периферийное зрение. Индеец пepeвел взгляд на длинные ножны моего мачете. Коротким движением я сдвинул мачете за спину, развел в стороны пустые ладони в грязных мокрых перчатках и произнес максимально приветливо набор слов, которые спустя минуту не смог бы воспроизвести и под пыткой. 

Несколько секунд, решающих не только исход экспедиции, и... скуластое лицо тушауа украсила широкая улыбка, обнажив черную массу табака за нижней губой. Эта улыбка, мягко говоря, не была похожа на улыбку Моны Лизы, но в тот момент показалась самой красивой из всех кoгдa-либо виденных мною в жизни. Спустя мгновение вождь бил кулаками в грудь себя и нас, мы старательно барабанили по груди его, а вскоре, подражая индейцам, перешли к взаимным массовым обниманиям и поглаживаниям плеч. Несмотря на значимость и трогательность момента, подумал: «Не знаю, видели ли они до нас людей не их племен, но то, что я впервые обнимаю голых мужиков, это я знаю точно».

Дeйcтвитeльнo, мы оказались первыми чужеземцами (напе), увиденными людьми племени, вождем которого и был этот самый старший и самый высокий среди них мужчина. Позже выяснилось, что он же колдун, исполняющий и совмещающий таким образом функции власти и религии. Тушауа в порыве чувств поочередно станцевал с нами своеобразный танец, и это стало сюжетом первого фотоснимка в обнаруженном племени.

Я ничего не чувствовал и ни о чем не думал. Мне хотелось только стащить с себя грязную амуницию, помыться, обработать раны, поесть горячего, натянуть под крышей тапири (временного жилища индейцев) гамак и уснуть. Уснуть, впервые передоверив свою безопасность настоящим хозяевам джунглей, встреча с которыми все же состоялась. Пусть перечень этих желаний звучит прозаично, но это гoлая, как наши гостеприимные хозяева, правда.

Там, где остановилось время
Несите бремя белых, - и лучших сыновей
На тяжкий труд пошлите за тридевять морей,
На службу к покоренным угрюмым племенам, 
На службу к полудетям, а может быть — чертям.


Редьярд Киплинг


...Все, что мои новые друзья видели впервые в жизни, вызывало в них живейший интерес. Им хотелось не только видеть, но и понять функциональное назначение каждой вещи. Они щупали одежду, бесконечно расстегивали и застегивали пуговицы, молнии, пряжку портупеи и кнопки. Все, что было на мне, при мне и даже я сам: особенности и отличия языка, движения, телосложения, привычки, вкусы, поступки — коллективно обсуждалось в племени.

Особый интерес индейцы проявили к моей бороде, поскольку сами растительности на теле не имеют (за исключением «избирательно-предпочитаемых» природой участков тела) и... к наручным часам.

Мы с обеих сторон учились всему, что нам былo неизвестно. Я учил их язык, обычаи, песни, изучал оружие, нехитрую утварь, приемы ее изготовления, а они не упускали момента, чтобы вытянуть что-то из меня.

В конце каждого дня, когда все племя возвращалось на стоянку, и оба лаза в шабоно плотно заделывались изнутри на ночь, индейцы пели для меня свои песни, которые я записывал на диктофон. Когда все расходились спать, я ложился в гамак и при свете костра, под заунывное пение колдуна, делал короткие записи в дневнике. Если я пытался cдeлaть запись днем, меня окружали желающие порисовать в дневнике ручкой на бумаге. И то, и другое они увидели впервые. Их первые каракули вызывали восторг не только у них самих, но и у соплеменников. Чтобы подумать над содержанием отдельных рисунков, я подписывал их именами авторов. 

Индейцы вскоре обнаружили, что я без труда нахожу рисунок каждого из них, посмотрев на подпись. Как только яномами поняли, что за каждым написанным словом стоит понятие, началась волна расспросов, а любой ответ обрастал десятком новых, еще бoлee сложных вопросов.

— Что обозначает это? — спросил меня делающий успехи в рисовании Якрокуве, ткнув пальцем на надпись «BRM» на моем снаряжении. Проще было бы соврать, но я опрометчиво пустился во все тяжкие и начал объяснять, что это название фирмы, которая доставляет разную вкусную еду многим людям в моей стране и благодаря которой я, кстати, cмог осуществить этy экспедицию…

— Кто такая Фирма? Почему и как эта BRM (она женщина?!) всех кормит? 

Хотите сойти с ума? Тогда попробуйте объяснить индейцу, «безвыездно» живущему в тропических

джунглях, что такое лед или троллейбус. Не пробуйте, я это вам как специалист по выживанию советую…

Рисовать и учиться драться без оружия «Детям Луны» нравилось больше всего. Я сидел рядом со  взрослым воином по имени Каракуа. В руках индейца был нож-палочка, продолжающаяся прочно  привязанной костью — частью обезьяньего ребра.

С помощью этого ножа воин затачивал острие «рафакка» - большого обоюдоострого наконечника для стрелы. Закончив работу, он ловко перебросил наконечник в правую руку и вдруг резким движением  имитировал удар мне в грудь. Прежде чем я успел оценить его шутку, мои руки автоматически выполнили привычное движение. Каракуа, ткнувшись затылком мне в колено, замер в неответственной позе. Его возглас от удивления и боли в запястье привлек внимание других воинов, желающих еще и еще раз увидеть этот, а затем и другие несложные приемы рукопашного боя.

Менялись виды оружия, в ход пошли стрелы («черкаве»), используемые в качестве копий, и увесистая дубинка.

На смену падающим под общие крики и пронзительный хохот соплеменников вставали более сильные воины. Кульминацией было действо, причиной которому послужило мое предложение нападать на меня одновременно всем желающим. Многое бы я отдал, чтобы посмотреть на это со стороны. Крики растревоженных попутаев, лай растерянных собак, визг детей, возбужденные возгласы взрослых зрителей и участников этого спонтанного шоу, казалось, разгонят всех обитатедей джунглей вокруг шабоно и отпугнут самого духа ночи — черного Титири. Но этого не случилось, сумерки стремительно сгущались, и слабые отблески от костров выхватывали из мрака экзотические сценки из нашего веселого и буйного спектакля. Энергично, но максимально осторожно я освобождался от горячих и влажных тел, прыгал и кувыркался на сырой, утопанной босыми ногами земле, «работая» в режиме пассивной защиты, освобождаясь от захватов и используя силу наиболее активных противников против остальных.

В пылу «сражения» я, незаметно увлекшись, перешел к подсечкам и дисбалансирущим толчкам, а вскоре и к остальному арсеналу любого инструктора по рукопашному бою, естественно за исключением ударной и травмирующей техники. Но активность моих партнеров не угасала. И тогда, истекая потом и давясь воздухом тропиков, ставшим гyстым и горячим, стиснув зубы, чтобы изо рта не выскочило бешено колотившееся о ребра и стучащее тамтамом в висках сердце, я вырвался на свободное пространство. Подхватив улепетывающего от меня во все лопатки малыша, я прижал его к груди и, как подкошенный, рухнул с ним на спину. Широко раскинув руки, я объявил мальчонку победителем схватки, вызвав этим поступком волну веселого одобрения, а главное, закончив состязания без победителей и побежденных.

На следуrощий день яномами устроили мне своеобразные испытания по обращению с луком («пфатто»), главным предметом в их жизни, не изменившимся за века существования южно-американских индейцев. Лук и три двухметровые стрелы с большими наконечниками, зачастую обработанными ядом кураре — единственное, что берет с собой индеец, отправляясь в джунгли. 

Стрелы — большая ценность, после выстрела они подбираются. Каждая стрела — произведение искусства, ее изготовление от владельца требует немалой сноровки, терпения и мастерства, не говоря уже о ценности материала, из которого она изготовлена — это специальные твердые породы, древесина пальмы пупунье или пашиубы для разнообразных наконечников в зависимости от объекта (рыба, обезьяна, птицы или человек), охоты или войны; прочные, тонкие растительные волокна и отобранное большое перо, а главное — прямой, прочный и длинный тростник «камо», служащий немалый срок, поскольку меняется или затачивается костяным ножом лишь испортившейся наконечник. Внушительные размеры лука и стрел в руках у невысоких, по настоящим меркам, индейцев объясняется просто: для того, чтобы поразить цель. Стрела должна не изменить направление полета, что весьма сложно в густых зарослях джунглей.

Ну, а чтобы придать большую скорость полёту такой стрелы, нужны не только соизмеримая по размерам и прочности лук, но и немалая сила и сноровка охотника-воина, поскольку стрелять приходится из самых невероятных позиций.


Состязания заключались в следующем: необходимо было максимально растянуть лук и продержаться в этом положении дольше, чем твой соперник. Стрелять в длину в джунглях просто некуда, а на меткость выстрела состязаний нет, как мне кажется, по двум причинам. В результате попадания портится наконечник или стрела, но главное, по мнению индейцев, если ты в состоянии выследить объект охоты, подойти к нему на расстоянии поражения цели и можешь не спеша прицелиться, держа лук растянутым, промах исключён. Разве что духи помешают, но тогда причину неудач нужно искать в другом и обращаться за помощью колдуну…

Вещи стали интересовать нас все меньше, тем более, что вскоре и в наших мешках, и в целом Шабоно не осталось предметов, тщательно неизученных обеими сторонами. Перечень того, без чего впредь вполне можно обходиться в этой жизни, неумолимо стремился в моем понимании к абсолютному. Однажды, когда я снял себя последнюю деталь одежды, по собственным ощущениям и по реакции окружающих (внимание которых в этот момент обострилось) я понял, что потерял гораздо меньше, чем приобрёл.

Вместе с последней искусственной чешуей цивилизации с меня спали остатки покрова «странности» и необоснованной таинственности. А как только я стал «похож на человека», мне предложили стать человеком красивым. В ход пошла натуральная краска, изготовляемая из плодов «уроку»: спустя 10 минут из-под рук самой искусной «визажистки» племени вышел первый и единственный бородатый яномаме. Приложить руку к моему преображению настала очередь мужчин, доставщих из своих запасов украшения из перьев и птичий пух. Одни показывали мне, как и куда подвязывать пучки и ожерелья из пернатых, другие со знанием дела, поплёвывая мне на волосы, приклеивали пух, всякий раз чуть отходя и сосредоточенно разглядывая каждый «мазок» своей работы.

«Хотел бы я посмотреть где-нибудь в сибирской деревне», — подумал я в тот момент, — «на реакцию человека, ощутившего на своей голове вдохновенные плевки, например, соседа». Вождь, пристально следивший как за моими прошлыми поступками, так и за последним внешним перевоплощением, одобрительно кивнул. Не скрывали удовлетворение женщины и дети племени. На кого я стал похож? Это выяснилось чуть позже, когда я услышал что к моему имени «Вита» ( так называли меня индейцы) вместе с краской и украшениями, несущими смысловую нагрузку, добавилась и гордая приставка «воин».

Но какой же я воин яномаме без традиционного оружия? Проблема разрешилась неожиданно. Ко мне подошла молодая женщина, щеки которой вымазаны чёрной краской «уруку» с золой. Раскраска свидетельствовала о трауре, а в её руках был чёрный двухметровый лук и три стрелы — фатто и черкаве её недавно погибшего мужа. Она улыбнулась и протянула мне оружие. Я почтительно взял отполированный руками лук, оттянул до плеча тугую тетиву, цокая языком, как это делают яномаме, выражая благодарность и удовлетворение, и лихорадочно соображал: не принимаю ли я на себя этим ритуалом известные обязательства перед этой женщиной? Выяснилось, что она может лишь надеяться на серьезные отношения.